Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

* * *

В исчезающем солнце, на далях белесых,
так щемительно, вожделенно любим
ясный абрис ветвей искривленной березы
с млечно-белым ее свето-телом нагим,

что захочешь с ней быть на земле и за гробом,
не надеясь, не веря, но просто любя, –
звать ее белизну, ее мертвенность Богом,
в бедных соках ее воскрешая себя.

Пасха 2020 г.

Богоявление в Подмоклове




БОГОЯВЛЕНИЕ В ПОДМОКЛОВЕ

Дочери Саше

Пес желтоухий с внимательным взором.
Прорубь. Тесовый мосток.
Вербы подрубленный ствол, при котором
лестница из досок.

Еле подернутый снежною рябью
склон и неслышный ручей.
И между дрёмой и зыбкою явью
трепет реснички твоей.

От иордани доносится ладан,
пенья обрывки, – и нам
зрятся печальным и истинным ладом
пёс, и беззимье, и храм.

Сквозь недозвучье, безличие – Слово
ввысь прорастает как дым;
будто и вовсе не нужно иного
веры глазам голубым.


_______________________

Алексей Гостинцев. Этюды


Полная луна и воспоминание о Марии






ПОЛНАЯ ЛУНА И ВОСПОМИНАНИЕ О МАРИИ


…Самого на войну забрали в июле, в ноябре уж похоронка пришла. Семеро детей, можешь не можешь, а подымать надоть. В колхозе работала. Где чего и утащишь с поля, а то перемерли бы. В Курскую область с бабами за хлебом ездила, из кузова в сугроб вниз головой летала, все было… Бога не моля, как и жить-то? В двадцать девятом годе замуж выходила, все говорили: ну и избушка у вас, того гляди завалится. Да и прожила в ней всю жизнь, и не мерзну даже. Как с утра встаю, так сразу «Богородицу», «О всепетую Мати», да и днем – как делаю дело какое, так и говорю. Всё нам – мать: Земля, Вода... Луна еще, хозяйка наша бабья. Полную Луну как вижу, всегда молюсь (научила женщина одна): «О святая Луна, прими три поклона, а мне пошли доброго здоровья». Так вот и живу.

Из разговора с Марией К., 1989 г.


* * *


Трепет веток в рассеянно-маревом свете;
стань, поближе придвинься к окну,
посмотри, как из омутов облачных ветер
на простор выпускает луну.

Круглоликая дева! Изменчивый лик твой
– осиянный, туманный, живой –
как не чтить первобытной и детской молитвой
с запрокинутой в свет головой…



_________________________

Георгий Щетинин (1916–2004). Работы разных лет













Собор Богородицы




СОБОР БОГОРОДИЦЫ

Звезды,  и травы покатого склона:
дремлет у грýди предвечное Слово.
В сводах просвеченных лона земного
праздник светородящего Лона.

Звукам свирелей твоих пастухов,
ангелов хорам с веселием внемлю:
нижутся в нити, сбегая на землю,
бисеры искр золотых и снегов.

И будто соком налитые гроздья,
с блеском медвяным, в тени у листвы,
светят над облаками созвездья
из Дионисиевой синевы.








Ночь в римском предместье



НОЧЬ В РИМСКОМ ПРЕДМЕСТЬЕ


Спал зной.
На безветренном небе легки
хрусталики звезд и луны.
Умолкли соседские петухи,
и только машины слышны                                                                                                                                                                                             
с дороги на Тиволи. Тихи черты
скульптурных магнолий, с листвой,
что кажется бронзой. И словно и ты
законный вкушаешь покой

со всеми, – как тот, на террасе, старик
в соломенном кресле, как бог…

лишь свет сигареты.

Лишь скрежет. Лишь скрип
незримых колес. Лишь встревоженный крик
чужих человечьих дорог.


_______________________

Джорджо Де Кирико. Молчащая жизнь. 1950-е гг.
Марио Сирони. Натюрморт с синей чашкой. 1920-е гг.


Восьмой месяц

иг ворошилов 1939 89 уральская венера 83

ВОСЬМОЙ МЕСЯЦ


Может, и быть не надо
мистиком иль поэтом
и понимать что-то
в высоком или святом,
чтоб преклонить колена,
как перед Божьим светом,
перед округло-светлым
жениным животом.

Нежно коснись перстами
грузной, тугой сферы
и, ощутив тайну,
что не изречь устам,
стань крестоносцем самой
невыразимой веры,
светлым, святым и смелым,
верным и здесь, и там. 


__________________________

Игорь Ворошилов (1939 – 1989). 1. Уральская Венера. 2. И я увидел Путь.


иг ворошилов 1939 89 и я увидел Путь 1985

Андреа Джампьетро. Anno MMXVI

Неаполь Пасха 009

Андреа Джампьетро

ANNO MMXVI

                          Анне Ахматовой

Мы разбрелись, нам не осталось веку,
мы не увидим, как взрослеют наши дети.
в год Господа две тысячи шестнадцатый
мне, как с высокой башни, видно всё.

Я вижу трещины в разрушенных стенах,
церквей красу поверженную в прах
и алтарей разграбленных бесчестье.
Ручей кровавый вижу,
от святого тела
стекающий в клоаку,
где сбраживает новое смешенье.
Изгнанья час настал, предвиденный во сне,
и мне уже не рассовать
по сверткам, перевязанным бечевкой,
былого радости,
меж книг моих отложенные впрок.

Но если, как заката утешенье,
ты белый траур вишенья нальешь
в ту чашу, что устам уж не согреть, –
пей ныне за бессрочный приговор,
чтоб короток был твой предсмертный бред.

И родина оплачет нас тогда,
та, что сегодня чад своих снедает,
что сыплет соль над нашими следами,
чтобы забыть, – а чья была она.

7 января 2016 (Русское Рождество)



__________________________


ANNO MMXVI

(Ad Anna Achmatova)

Siamo sfollati, e non c'è più tempo,
i nostri figli non vedremo crescere,
nell’anno domini duemilasedici
come da un’alta torre io vedo tutto.
Vedo le fenditure di rovine
inflitte a quelli che furono templi,
vedo le are a sfregio saccheggiate
e un rivolo di sangue
dal corpo consacrato
che sgorga alla cloaca
dove ristagna nuova confusione.
E' giunta l'ora del sognato esilio
e non c’è modo per impacchettare
in fagotti allacciati dallo spago
le gioie del passato
riposte tra i miei libri.
E se come conforto dal tramonto
il bianco lutto dei ciliegi versi
nel calice che labbra più non scaldano,
brinda per la condanna senza fine
e per l’auspicio d’un breve delirio.
La nostra terra ci rimpiangerà
ciò nonostante mangia la sua prole
e sparge sale sopra i nostri passi
perché non si ricordi di chi fu.

Джузеппе Унгаретти. Где свет

.

ПОЖЕЛАНИЕ САМОМУ СЕБЕ КО ДНЮ РОЖДЕНЬЯ

.

1935

.

.

Мягко склоняется солнце;

Расстается со днем

Слишком ясное небо.

Одиночество срезает, как ветви,

.

Смутное, как издалёка,

Мельтешение голосов.

Обида прельщает себя – этот час

Имеет странное свойство.

.

Не в первый ли раз

Подступает ко мне оголенная осень?

И, не имея в себе больше тайны,

.

Да, спешит принять позолоту

Зрелый возраст, отбросив

Безумия дар.

.

И все же, и все же – кричу:

Быстрая молодость чувств,

Что держишь меня впотьмах от меня самого,

Вместе со мной 

Образы вечного познавая,

.

Не уходи, не оставляй меня, страданье!

.

____________________________________________

.


Collapse )

Симона Вейль. Из трактата "Любовь к Богу и несчастье" (2)

.




Один Христос способен на сострадание; поэтому, пребывая на земле, Он сам не получил его. Воплотившись, в этом мире Он не обитал в душе ни у одного из тех людей, что Его окружали. Поэтому никто не мог сострадать Ему . Скорбь принуждала Его взывать о сострадании, но самые близкие Его друзья отступились. Они оставили Его страдать в одиночестве . Даже Иоанн уснул. Петр мог ходить по водам, но оказался неспособным пожалеть своего Наставника, впавшего в несчастье. Сон стал для них убежищем, чтобы больше Его не видеть. Когда само Милосердие обращается в несчастье, где найдет Оно помощь! Чтобы сжалиться над Христом Несчастным, понадобился бы другой Христос. Во все последующие века сострадание к несчастью Христа было одним из признаков святости.

Творить милостыню по сверхъестественной любви можно и не в том полном сознании дела, которой требует, например, причащение. Ибо те, кого благодарит Христос, отвечают Ему: «Господи, и когда же это мы...» (1). Они не знали, кого накормили. Вообще ничто не указывает на то, что они имели какое-либо понятие о Христе. Они могли его иметь и могли не иметь. Важно, что они были праведны . Поэтому Христос, пребывая в них, через милостыню подавал самого Себя. Счастливы нищие, что у них есть возможность, пусть хотя бы раз или два в жизни, получить такую милостыню!

Несчастье поистине находится в самом центре христианства. Исполнение единой заповеди, состоящей из двух: «возлюби Бога» и «возлюби своего ближнего», проходит через несчастье. Ибо, что касается первого, Христос сказал: «Никто не приходит к Отцу, кроме как через Меня» . Он сказал также: «Как Моисей вознес змея в пустыне, так подобает, чтобы вознесен был Сын Человеческий, чтобы всякий верующий в Него имел жизнь вечную» . Это тот медный змей, один взгляд на которого мог предохранить от действия яда. Значит, любить Бога можно, только взирая на Крест. Что же касается ближнего, Христос сказал, кто есть тот ближний, которого заповедано возлюбить. Вот это тело – нагое, окровавленное и бесчувственное, которое мы нашли лежащим на дороге . Именно несчастье нам заповедано возлюбить прежде всего: несчастье человека, несчастье Бога.

Часто христианство упрекают в противоестественном любовании страданием, болью. Это ошибка. В христианстве речь не идет о боли и о страдании. Они всего лишь ощущения, или состояния души, в каждом из которых можно искать некое извращенное наслаждение. Речь идет совсем о другом. Речь идет о несчастье. Несчастье – это не состояние души. Это – когда душа стирается в порошок механической жестокостью обстоятельств. В том, что человек в своих собственных глазах из человека опускается до перерезанного пополам червяка, извивающегося по земле, – в этом не найдет себе наслаждения даже извращенная натура. Но и мудрец, герой, святой найдут для себя не больше. Несчастье есть то, что обрушивается на человека абсолютно вопреки его желанию. Его сущностное, его определяющее свойство – ужас, бунт, который охватывает все существо любого, кто станет его жертвой. Вот что мы должны принять всей душой, с помощью сверхъестественной любви.

Быть в согласии с тем, как существует мир, есть наша обязанность в земной жизни. Богу недостаточно самому находить свое создание прекрасным. Бог хочет, чтобы и оно увидело, сколь оно прекрасно . К этому и призваны души, соединенные с мелкими частичками этого мира . Таково назначение несчастья: дать нам возможность думать, что творение Божие прекрасно. Ибо пока, игрою окружающих обстоятельств, течение нашей жизни в основном остается не нарушенным, или же затрагивается лишь частично, до тех пор мы готовы верить, будто это наша воля создала мир и им управляет. И вдруг несчастье, к нашему величайшему удивлению, открывает нам, что это вовсе не так. И если после этого мы воздаем славу, – мы поистине славим творение Божие. В чем трудность? Ведь понятно, что наше несчастье ничем не умаляет Божественную славу. Значит, оно никак не может помешать нам благословлять Господа ради великой славы Его.

Итак, несчастье – вернейшая примета, что Бог желает быть любимым нами, драгоценный знак Его нежности к нам. Это не отеческое наказание, а нечто совсем другое, что уместнее сравнить с теми нежными ссорами, когда юные жених и невеста еще больше уверяют друг друга в глубине своей любви. Нам страшно заглянуть в лицо несчастью; но если только решимся, то через какое-то время увидим в нем облик любви; как Магдалине открылось, что Тот, кого она приняла за садовника, был Некто совсем другой .

Христианину, который осознаёт центральное место несчастья в исповедуемой им вере, еще прежде того следует знать, что несчастье даже является, в некотором смысле, сущностью всего сотворенного. Быть созданием не означает обязательно: быть несчастным; но всякое создание неизбежно открыто перед возможностью несчастья. Неразрушимо только несотворенное. Вопрошая, для чего Бог попускает несчастье, мы точно так же могли бы спросить, для чего Он сотворил мир. В самом деле, стоит задать себе этот вопрос. Итак, для чего же Бог сотворил мир? Ведь кажется настолько очевидным, что Бог Сам-по-Себе – более велик, чем Бог и Его творение, вместе взятые. По крайней мере, это кажется очевидным, если мы мыслим о Боге как о бытии . Но давайте не будем мыслить о Нем таким образом. Только помыслив Бога как любовь, мы познáем это чудо любви, которая связует Сына с Отцом в вечном единстве Божества, и, одновременно, преодолевает Их разделенность пространством, временем и Крестом.

Бог есть любовь, а природа есть необходимость; но послушание делает эту необходимость зеркальным отражением любви. Таким же образом, Бог есть радость, а творение есть несчастье, но – несчастье, сияющее светом радости.
Несчастье заключает в себе истину нашей судьбы. Узрят Бога (2) только те, кто предпочтет лучше познать истину и умереть, нежели прожить долгую и счастливую жизнь в иллюзии. Решимся идти навстречу одной лишь реальности; и тогда там, где мы ожидали найти только мертвое тело, мы встретим ангела, который скажет: «Он воскрес» .

Крест Христов есть единственный источник света, способный просветить тьму несчастья. В любую эпоху, в любой стране – повсюду, где есть несчастье, его правдой является Крест Христов. Каждый человек, который настолько любит правду, что не убегает в глубину лжи, скрываясь от лица несчастья, есть причастник Креста Христова, независимо от того, к какой религии он принадлежит. Если бы Бог помыслил отлучить от Христа людей какой-то страны или какой-то определенной эпохи, мы могли бы понять это по одному-единственному признаку: а именно по тому, что в их среде отсутствует несчастье . Но мы не знаем из истории о чем-нибудь подобном. Повсюду, где есть несчастье, там есть и Крест, сокровенный, но присутствующий в каждом, кто, отвергая ложь, выбирает правду и, отвергая ненависть, выбирает любовь. Несчастье без Креста – это ад, а Бог не попустил аду быть на земле.

И наоборот, те – столь многие! – из христиан, которые не имеют сил увидеть в каждом несчастье блаженный Крест (3), чтобы с благоговением склониться перед ним, – не имеют части со Христом. Что может яснее обнаружить слабость нашей веры, чем то, как запросто мы обходим проблему при любом разговоре о несчастье, даже в христианской среде. То, как мы говорим о первородном грехе, о воле Божией, о Провидении и его таинственных планах (которые мы, однако, считаем возможным угадывать), о будущих воздаяниях всякого рода, в этой жизни и в будущей, – все это или скрывает реальную природу несчастья, или же остается бездейственным. Когда мы видим подлинное несчастье, – единственное, что позволяет нашей совести смириться с ним, это созерцание Креста Христова. И ничто другое. И этого одного – достаточно.

Мать, жена, невеста, – зная, что любимый ею человек в беде, и она не может помочь ему, или быть с ним рядом, – сама пожелала бы претерпеть равные страдания, чтобы хоть в этом быть к нему ближе, чтобы облегчить столь невыносимую тяжесть бессильного сострадания. Кто, любя Христа, в своем сердце созерцает Его на Кресте, тот будет испытывать облегчение, когда сам переносит несчастье.



_______________________________________________

(1) Мф 25, 37–39.

(2) То, что может показаться только аллюзией на Нагорную проповедь (Мф 5, 8), на самом деле уходит глубже, в Книгу Иова. В конце душераздирающей речи, которая реалистически описывает состояние человека на самом дне несчастья, Иов выкрикивает: «Я увижу Бога! (…) Это мои глаза увидят Его, и Он не будет для меня чужим!» (Иов 16, 26-27; при всех различиях в переводах, данное место везде передается сходно).

(3) Crux beata (Крест блаженный) – восхваление Креста Господня, распространенное как в средневековых латинских гимнах и проповедях (Бернар Клервоский, Бонавентура и др.), так и в восточной гимнографии (Козьма Маюмский, Григорий Синаит и др.).

Симона Вейль. "Илиада", или поэма о силе. - Несколько слов от переводчика

.

.

Читать Симону Вейль не самое простое занятие. Поначалу может показаться, что она только и делает, что обманывает ожидания. По великолепной логике, математически точным формулировкам, «бьющим в десятку» афоризмам, по неизменно оригинальному и зоркому взгляду, по массе деталей, открывающих в авторе блестящие умственные способности, ждешь изощренного академического исследования, анализа, будто анатомическим ножом вскрывающего философские теории, факты политики, экономики или культуры. Ждешь явления интеллекта, как побеждающей силы. Таковы, может быть, специфические ожидания читателя-мужчины. Но очень быстро за всеми железными доспехами логики и эрудиции разглядываешь девушку, которая в каждую минуту философского или актуально-политического исследования еле удерживает себя от того, чтобы отложить в сторону логику, наплевать на любые факты и расплакаться. Читатель-женщина, напротив, скоро начинает изнемогать от занудности этих, кажется, сухих и оторванных от жизни формул: она будто слышит противный, монотонный голос «училки», невыносимого «синего чулка». (Симона говорила несколько в нос, монотонно-упрямый нажим ее речи во время дискуссий подчас приводил в бешенство оппонентов.) Ну и уж, конечно, любого современного читателя того и другого пола напрочь отвращает тон проповедника и морализатора, «сестры из Армии спасения». А что говорить об исторических тезисах и характеристиках, которые кажутся порой вопиюще безосновательными, об исторических антипатиях на грани фобии… Словом, Симона Вейль способна разочаровать и оттолкнуть и «простого» читателя, и «ученого».

Чтобы читать Симону Вейль, надо узнать в ней живого человека, почувствовать его не столько в словах, как за словами. А он виден для внимательного глаза повсюду: на ее фотографиях, на этом некрасивом лице (ставить жирный минус ее внешности почему-то считал долгом каждый французский интеллектуал, видевший ее хоть раз; например, Жан Ламбер в 1940 г. записывает в дневнике: «Она до того некрасива, что мне даже стыдно показаться на улице с ней рядом») – на этом лице, где глаза действуют магнетически сквозь семь десятилетий; он виден в эмоциональном напряжении, которое сообщают ее рукописи, по виду напоминающие эзотерические трактаты. То, как описывал Симону через полвека лет после встречи окситанский поэт Жан Тортель, передает эффект живого, неуходящего присутствия.

«Словно конус из черной шерсти, без тела, она походила на ночную птицу. Она имела очень большой и искривленный рот; но даже с этим ртом, если бы к ней тянуло физически, она была бы невероятно сексуально и чувственно привлекательной. (...) Да, она была невозможной, но – реальностью. (…) Фигура будто из Судного дня, в ней было что-то пугающее...»

Прочитав на днях эти воспоминания девяностолетнего старика, я, видевший Симону только на нескольких плохоньких фото, в точности узнаю собственное ощущение, испытываемое от ее текстов. Ощущение нешуточного страха и – бесконечной притягательности. Дело даже не в ее уме и, может быть, даже не в ее феноменально чуткой совести. Медленно вживаясь во внутреннюю жизнь Симоны, выплескивающуюся в текстах, открываешь перед собою безмерную полноту бытия, заполняющую даже пробелы, пустоты, раны ее личности и опыта, полноту, которой хватило бы напитать целые поколения.

Симона, может быть, не «умнее», скажем, чем Ницше – возьмем близкий пример по уровню и характеру знаний. Но если говорить о полноте… Ницше, по его собственному признанию, – разреженный воздух горных высот, где нечем дышать, где мало кому не грозит гибель. Симона – это теплая темнота материнской утробы, где главное, т. е. рождение и познание, еще впереди. Ум Ницше, как и любого великого мыслителя, несомненно, подталкивается ответственностью перед историей за полученное им знание. Но на своих вершинах он не удерживает, сбрасывает с себя эту ответственность – и вместе с нею теряет себя самого в безумии. Симона Вейль, не познавшая в жизни ни плотской любви, ни деторождения, о своей ответственности – нежной (это ее слово) ответственности матери – не забывает ни на секунду. Чувствуя краткосрочность своего земного века, она, пока существует, пока в состоянии мыслить – вынашивает в себе то, что, как она верит, народится уже без нее, то, чем будет жить – чем, по ее убеждению, будет жив – мир.

За месяц до смерти она пишет матери из больницы: «…Во мне есть золотой запас, который следует передать дальше. То, что я вижу в моих современниках, все больше убеждает меня: никто не хочет им владеть. Это цельный слиток. Все, что прибавляется к нему, немедленно сплавляется с остальным. По мере того как слиток растет, он становится все компактнее. Я не могу раздробить его на мелкие части. Чтобы принять его, требуется усилие... Что касается потомков – даже если когда-нибудь снова народится поколение с мускулами и разумом, печатные труды и рукописи нашей эпохи к тому времени, несомненно, исчезнут материально. Это меня не беспокоит. Золотая жила неисчерпаема...»

Статья «Илиада», или поэма о силе» родилась из курса занятий по греческой литературе, который Симона вела в 1937/38 учебном году в лицее города Сен-Кантен. В январе ей пришлось взять отпуск по болезни. За последующие месяцы изнурительных физических болей, в те промежутки, когда она могла собрать силы для умственной работы, ее мысли постепенно оформлялись в статью. Впрочем, одновременно Симона много писала по текущей политике, участвовала, как всегда в массе общественных дел, а также смогла предпринять путешествие в Италию. Таким образом, работа, относительно небольшая по объему, потребовала не меньше года. За это время в жизни Европы произошло немало зловещих событий: гитлеровский аншлюс Австрии, «судетский кризис», захват Чехословакии, вторжение итальянцев в Албанию. Доживала последние дни Испанская республика. Хотя большая война еще не разразилась, хотя европейцы по привычке продолжали считать, что живут в мирное время, – читая статью Симоны Вейль, будто слышишь не грохот ахейских мечей о щиты, а лязг германских танковых колонн и рокот мотоциклов. Чувство войны передано настолько живо и изнутри, что удивляешься, что текст написан 29-летней девушкой. У Симоны Вейль были за плечами некоторые, минимальные, военные впечатления: в 1936 году она провела 40 дней в Испании, но из них в военном лагере меньше недели. Впрочем, и этих ей хватило, чтобы понять и осмыслить безмерно многое.

Статьей об «Илиаде», при всей ее простоте и «неакадемичности», восхищаются многие. Американская писательница и критик Элизабет Хардвик называет ее «одним из самых волнующих и оригинальных литературных эссе, которые были когда-либо написаны». Но в том и дело, что эта статья не есть литературное эссе, в узком смысле слова. Читая, не раз задумываешься, о чем она – о поэзии, о морали, о психологии, о войне, о религии? Обо всем сразу – как всегда у Симоны Вейль. Все что она ни писала, на любую тему, есть упорный поиск правды и полноты жизни. Поиск Бога и жизни в Боге. Статья об «Илиаде» является в гораздо большей степени религиозным трактатом, чем литературоведческим исследованием. С одной стороны, это первая христианская работа Симоны Вейль. Здесь впервые она говорит о Боге, воплотившемся в человеке. Но это и революционная, взрывная, по отношению к любому конфессиональному христианству, работа. Здесь Христос – ее Христос – воплощается в крови и предсмертных криках убиваемых греков и троянцев, в раздирании человеческой души, пораженной насилием, – но и в моментах «сверхъестественной любви и справедливости», которые, словно искры в ночи, вспыхивают среди мрака борьбы и уничтожения. Ее Христос воплощается в пении слепого поэта, и поэма о бранях и «гневе Ахиллеса, Пелеева сына» становится языческим благовестием, прото-евангелием богочеловеческой любви, которое не умолкает и спустя двадцать веков христианства. И грядущая на Европу новая эпоха браней и человеческих гекатомб делает «Илиаду» вновь близкой и родной западному человечеству, дает ключ к пониманию смысла событий современности, к практическому поведению каждого дня.

Переживи Симона войну, для нее никогда не встал бы вопрос о возможности «верить в Бога после Аушвица». Ибо ее Бог как раз там – и в Аушвице, и в каждой засыпанной взрывом траншее, под каждым обвалившимся в бомбежке домом – в Ковентри или в Дрездене, в Сталинграде или в Хиросиме…

Впрочем, на этом пока можно остановиться…