Category: животные

Category was added automatically. Read all entries about "животные".

В Овере после дождя



В ОВЕРЕ ПОСЛЕ ДОЖДЯ

                    Памяти Маргариты Марковой, ум. 30 июля 2019

Ведь слышишь? по макадаму
двуколки стучат колеса,
как дышат латук и спаржа
(с гребенчатого листа

округло свисает капля),
как грядок парят откосы,
как сад гравирован дымкой,
как гронингенский хрусталь!

Ведь он же, насквозь промытый,
звенит – этот мокрый воздух?
ведь скажешь, что он подложен
нечувственным серебром?

Крашеный суриком обод
скрипучей сырой повозки
свербит разорванной жилкой
в растертом белке глазном.

И станет еще острее
и неподъемнее глазу
пред этой громадой неба
лиловая плоть земли,

закат на согбенных спинах
и синь анютиных глазок,
и ангельский глас паровоза
трубит в золотой дали.\

31.07.19















* * *







* * *

Оклик птицы: как ствол колуном вдоль волокон,

гулко воздух расколот. Взмахнула крылом –

будто «ух!» дровосека – и катится рокот

в глуби сосен, в глухой снеговой бурелом.

.

Разломив тишину, словно жердь сухостоя,

сбросив снег с опушенных сосновых бровей,

испиваю тебя, откровенье лесное,

всей расколотой надвое жизнью моей.


_______________________________

Эдвард Мунк. Работы 1899-1901 гг.




Ксения Некрасова

UH_MZn6o

КСЕНИЯ НЕКРАСОВА (18 января 1912 – 17 февраля 1958)

_____________


УТРЕННИЙ ЭТЮД



Каждое утро
             к земле приближается солнце
и, привстав на цыпочки,
           кладет лобастую обветренную
                                          голову на горизонт
и смотрит на нас –
           или печально,
                или восхищенно,
                    или торжественно.
И от его близости земля обретает слово.
И всякая тварь начинает слагать в звуки
                              восхищение души своей.
А неумеющие звучать
дымятся синими туманами.
А солнечные лучи
                            начинаются с солнца
и на лугах оканчиваются травой.
Но счастливейшие из лучей,
                                           коснувшись озер,
принимают образ болотных лягушек,
животных нежных и хрупких
и до того безобразных видом своим,
что вызывают в мыслях живущих
ломкое благоговение.
А лягушки и не догадываются,
что они родня солнцу,
и только глубоко веруют зорям,
зорям утренним и вечерним.
А еще бродят между трав, и осок,
            и болотных лягушек
человеческие мальчишки.
И, как всякая поросль людская,
отличны они от зверей и птиц
воображением сердца.
И оттого-то и возникает в пространстве
между живущим и говорящим
и безначальная боль,
и бесконечное восхищение жизнью.



_____________________


* * *




Из года в год
     хожу я по земле.
И за зимой зима
    проходит под ногами.
И день за днем гляжу на снег
и наглядеться не могу снегами...
     Вот и сейчас
на черностволье лиц
снег синий молнией возник.
О, сердце у людей, живущих здесь,
должно оно любезным быть
     от этих зим.
Прозрачным быть оно должно
и совесть белую, как снег,
нести в себе.
Шел белый снег
на белые поляны.
И молнии мерцали на ветвях…




____________________________________________



ДЕНЬ


С утра я целый день стирала,
а в полдень вышла за порог
к колодцу за водой.
От долгого стояния в наклон
чуть-чуть покалывало поясницу
и руки от движенья вдоль
ломило от ладоней до плеча.
А в улице лежала тишина,
такая тишина,
что звук слетающих снежинок
был слышен гаммой,
как будто неумелою рукою
проигрывает малое дитя:
слетают до и ля
и звездочками покрывают землю.
Напротив домики
в снегурочных снегах стояли,
и опадающие листья
казалися
как полушубки в заячьих мехах.
И ягоды краснеющей рябины
одел в чепцы холстиновые
                                            иней.
В середине улицы
косматая собака
валялась на снегу
уставив в небо нос.
Я цепь к ведру веревкой привязала
и стала медленно
спускать валек.
И надо всем стояла тишина. 


_____________________




* * *

Да присохнет язык к гортани
у отрицающих восточное
                                            гостеприимство!
И жило много нас
в тылу,
в огромной Азии,
в горах.
Как и все,
мы пошли в кишлак –
обменять остатки вещей
на пищу.
И лежала пыль
на одеждах наших...
Но ничего не сумели сменять мы.
Хозяин-старик пригласил нас
пройти и сесть.
Мы пыль отряхнули
и вымыли руки –
и сели за яства.
И глыбой мрамора лежало
в пиале солнечной
овечье молоко,
урюк и яблоки дышали,
орехи грецкие трещали
лепешки пресные
разламывал хозяин в угощение,
и пряно пахло
фруктами из сада
и медной утварью
осыпанной листвы.
Да присохнет язык к гортани
у отрицающих восточное гостеприимство!



_________________



* * *


Лежат намятыми плодами
снега февральские у ног.
Колоть дрова
привыкла я:
топор блестящий занесешь
над гулким белым чурбаком,
На пень поставленным ребром.
Удар! –
И звук как от струны.
Звенит топор о чурбаки,
и, как литые чугуны,
звенят поленья, и мороз,
и мой топор,
и взмах,
и вздох.

Лежат намятыми плодами
снега февральские у ног,
и утро с синими следами
по небу облаком плывет.


_________________




СИРЕНЬ

Встретила я
куст сирени в саду.
Он упруго
и густо
рос из земли,
и, как голых детей,
поднимал он цветы
в честь здоровья людей,
в честь дождей
                         и любви.


___________________



АРХЕОЛОГ

Подошвы гор погружены 
втенисто-пышные сады. 
В спотивной клетчатой рубахе 
на камне юноша сидит. 
Лежат лопаты перед ним 
и черепки 
от выветренных царств. 
А он на камне все сидит 
и все забытые стихи 
на древнеалом языке 
задумчиво поет. 


________________


РУБЛЕВ. XV ВЕК

Поэт ходил ногами по земле,
а головою прикасался к небу.
Была душа поэта словно полдень,
и все лицо заполнили глаза.


UT69

Переписка с Вергилием

Из писем, оставленных в так наз. "гробнице Вергилия" (Парко Вирджилиано, Неаполь).

Историки утверждают, что гробница на самом деле не имеет отношения к поэту, но со средних веков она почитается неаполитанцами именно как Вергилиева. Ее посещали Данте, Тассо, Леопарди, Баратынский, император Фридрих Гогенштауфен, анжуйские, арагонские и проч. короли, оставлявшие на скалах свои надписи и гербы... В конце 1930-х годов к подножию скалы, где стоит гробница, перенесли прах Джакомо Леопарди, и все место было превращено в мемориальный парк. В верхней части небольшого античного мавзолея стоит ветхая медная чаша на треножнике. В нее опускают письма, обращенные к поэту, которого в Неаполе уже второе тысячелетие почитают наравне с христианскими святыми. В городе вообще необычайно развит культ предков; многие захоронения в соборах, катакомбах и просто на кладбищах молва чтит как священные и подающие сверхъестественную помощь. Вергилий в представлении народа, как мы видим из писем, является магом, провидцем, чудотворцем, покровителем города. Его культ охотно усваивают и пришельцы: в чаше можно найти обращения не только на итальянском языке.

Все письма подлинные. Записано в апреле 2011 года:

Collapse )
Навеяно постом adiaphora22http://adiaphora22.livejournal.com/281025.html

Воспоминанье о радуге

.

Когда отступила оттепель,

и полетели над ветреной синевою

воздушные саламандры, синие

облачные тела с розово-золотым подбоем,

когда над рекой от ветра пальцы онемевают,

их согревая дыханием, вспоминаю,

как в сентябре по городу, под непроглядностью серой,

сеял, мелко сеял унылый дождик осенний.

И в пустоте окраинной улицы, что уходила на запад,

малый лоскут показался синего неба.

И небо, за руку взяв, меня за собой повело,

словно воды веслом, разводя тополя и дома.

И с холма я глядел на овраги, ельники, березняки,

осинники, косые пески, на излучину милой Оки,

Дождевая туча в спину сопела еще, и передо мной

синева лоскутки сшивала в великое полотно.

Я глядел, как на золоте дивно сияла лазрь,

словно зорь пренебесных каплями мироточила икона.

Навстречу мне шли глинистой скользкой тропой

трое рабочих, Востока сыны, что моей бороды седину,

мир возвестив, почтили степенным поклоном.

И свет наших лиц, блеск наших глаз отражал

жар укрощенный тысячи солнц, изобильно текущих,

ликующих в предвечерней земле, и в траве, и в воде.

И долго затем я вперялся на запад глазами, без устали их насыщая

счастьем безбрежным: золотом, синевою, бегущими облаками,

стоя на склоне, один. И мир оставался со мною;

и наконец, обведя взглядом росистые заросли вянущих трав,

опасливо, чтоб не расплескать золотого настоя,

вспять обернулся: там, на востоке, от края до края холма,

радуги чудной возвысилась арка: хрустальный

изысканный полукруг. И пока

я вспоминал Велимира мечтательно-звонкие города,

в блеске перекликаясь, словно утиная стая,

в пролет величаво-прозрачный неслись облака,

яко искры по стеблию, в дальней дали исчезая.

А под ними, внизу, сбитый, как стадо овечье,

теснился мой город, следом желая войти

в царствие, запредельное утлым путям человечьим.

И те, что по реке, что по небу в кораблях пролагали пути,

все, что от работы дневной устало домой возвращались,

все, чьи ноги давно за прилавками застоялись,

все, что копеечное вино пили на дворовых площадках –

сгрудились под самоцветной небесной дугой.

И дома, будто детские кубики, разбросанные в беспорядке,

ждали, когда их в подол соберут заботливой женской рукой.

Словно кошка, ловящая звуки шагов за хозяйкиной дверью,

притаился мой мир, внимая звенящим разливам огней,

Невесты и Агнца славя приход, в радостных криках «Гряди!»,

коленопреклонно желая испить от капель пречистой реки,

льющейся от престола, блестящей в пролетах священных ворот,

где, шелестя изумрудной листвою, предвечное древо растет…

.

Но на холмы и на город надвинулось небо свинцовой грядой,

за горизонтом во мраке зарокотали грома,

сквозь щели непроницаемых глаз молнии целил восток,

косматых степных лошадей седлала ненастная тьма.

«Здесь и сейчас. И иного не жди. Подходи и бери,

пей без сребра и цены, рви, если хочешь, бессмертия плод.

грудь распахни, и сокрой мои блага внутри,

к самому сердцу, и, препоясавшись, стань и смотри,

как во мгновении ока весь почернел небосвод.

Скройся от юрт кочевых, от пахучих растянутых кож,

скройся под кожу земли, в пазуху скал, и в нее

не протечет даже солнечный луч, блеснет лишь дамасковый нож,

пламя от спички сырой отразит вороное цевье...»

.

…А потом на овечьих холмах вновь нарастут города,

и василевсов святых паки возвысится рог,

и потекут, велегласно ликуя, спасенных языков стада

под благовестные звоны, как море, плеща о церковный порог,

Невесты и Агнца славя приход, в радостных криках «Гряди!»,

коленопреклонно желая испить от капель пречистой реки,

льющейся от престола, блестящей в пролетах священных ворот…


.

                                                                                                    3 января 2012 г.

К размышлениям о Богочеловечестве (2009)

ТАЕЖНАЯ  БЫЛЬ

1

Из хроник 2009 года


На месте крушения вертолета с иркутским губернатором Игорем Есиповским найдена туша застреленного медведя. Спасатели, прибывшие на место катастрофы, оттащили убитого зверя в кусты, чтобы он не попал в объективы фотокамер. Тушу медведя могли везти на внешней подвеске вертолета. Катастрофа произошла в ночь на 10 мая. Вертолет был найден сгоревшим в 18 км от зоны отдыха Листвянка, на территории Прибайкальского национального парка. Вместе с иркутским губернатором погибли зампред правительства Михаил Штонда, охранник Есиповского Александр Шостак и пилот Виктор Кунов. Среди обломков вертолета спасатели обнаружили три карабина марки «Тигр» и обойму патронов калибра 7,62 мм.

2

Медведи не давали согласия 

участвовать в акциях «партии власти».

Медведи никогда не надеялись на защиту

российского законодательства.

Медведям давно известно,

что от иркутских губернаторов,

по определению, нечего ждать хорошего.

Медведи просили вам передать,

что, в силу их жизненных обстоятельств,

у них не вызывает сочувствия

то, что вы делаете с этой землей.

3

Песнь об отмщенном медведе

Когда над поляной нависла

с угрожающим рокотом

огромная металлическая стрекоза,

медведь заревел медведице,

чтобы с сыном спасалась

там, где ельник погуще.

Он остался на месте

и, без страха глядя в лицо вертолету,

принял четыре пули

из ружей губернаторской челяди.

Право добить его, полуживого, 

слуги уступили своему господину

.

Долго еще вертолет

лопастями молотил над поляною воздух.

Долго возились вокруг егеря,

привязывая тросом

сочащееся кровью, густой и горячей,

мужское мохнатое тело.

Застрекотала лебедка,

и над землею повис, качаясь,

вожделенный двухсотпудовый трофей

.

В эту минуту повешенья (или вознесенья?)

явился медвежьей душе

Господь наш Исус Христос.

И был Его лик

словно лицо медведя.

Он брата к Себе призывал

трубным радостным ревом,

И упоительный мир Его раскрывался,

словно медведицы теплое влажное лоно.

По обе стороны от Исуса

стояли другие два брата,

убитые человечьей рукою

много столетий назад

.

Был первый из леса под Галичем,

и тихий мерянский народец

почтительно звал его «дядюшкой»,

веря, что в нем обитает дух

могучего и мудрого Первопредка. 

Но князь Ярослав, с варяжской дружиной,

убив, по снегу привез его в Галич,

и, попирая ногами простёртое тело,

велел поклоняться, вместо зверьих богов,

на иконе святому Егорью.

И копие, что в деснице святого,

да возвещает всякой душе

страх Божьего гнева и княжеской кары.

Молвил – и, застлав шкурой убитого

быстролетные сани,

с конным отрядом умчался,

взметая искристую снежную пыль

.

Другой был из Дмитровского уезда.

Страданье его совершилось

в лето седмь тысящ сто тридцать шестое,

в месяце октябре, о Филиппове дни,

на ловах у великого государя

патриарха Филарета Никитича.

Тот и до старости был любитель изрядный

медвежьей потехи.

Но понеже священному чину

не подобает кровь проливати

ни человека, ни зверя, –

Топтыгина затравили собаками,

и лихой татарчонок Ахметка

дело покончил единой стрелою,

мастерски пущенной в глаз

.

Ныне из солнечных Христовых полян

вышли души зверей убиенных

навстречу братней душе.

И душа возвращалась в радостный свет,

в Божие лоно,

навеки покинув

то, что качалось под вертолетом

в мертвой петле

.

И тогда на облаке легком

вновь показался Исус –

юноша в белой рубахе.

Руку простер, возгласив:

.

Довольно!

.

…И вертолет, внезапно

зарывшись в ветвях, рухнул в чащобу.

Так падает гроб, с полотенец сорвавшись,

с треском на могильное дно.

.

***

.

Над безбрежным простором тайги

воздух не рвут

лопастей тупые ножи.

И не распугивает пальба

птичьи звенящие лики.

Только ветер весенний

дланью касается кедровых гуслей,

заводя погребальную руну

над покоем лесного хозяина

и над горькою смертью пришельца –

иркутского князя

с окаянной дружиной его.